«Поэты всегда возвращаются…» К 80-летию со дня рождения Иосифа Александровича Бродского

https://avatars.mds.yandex.net/get-pdb/1808252/6f81d869-5ccc-44a2-a991-c809089b1a3d/s1200?webp=false


Иосиф Бродский родился в Ленинграде 24 мая 1940 года. Сорок два года спустя он так вспоминал в интервью о родном городе: «Ленинград формирует твою жизнь, твое сознание в той степени, в какой визуальные аспекты жизни могут иметь на нас влияние…Это огромный культурный конгломерат, но без безвкусицы, без мешанины…»

После первой блокадной зимы мать Иосифа, Мария Вольперт, была эвакуирована с сыном в Череповец, где они прожили до 1944 года, и где она служила переводчиком в лагере военнопленных. Отец будущего поэта, Александр Бродский, морским офицером и военным корреспондентом участвовал в обороне Малой земли и прорыве ленинградской блокады. К семье он вернулся лишь в 1948 году и продолжил работать начальником фотолаборатории Центрального Военно-морского музея.

Музей, в котором служил отец, был для мальчика заповедной страной детства, куда он наведывался очень часто.

Иосиф был трудным подростком и школы менял не раз. После седьмого класса задумал поступать в мореходное училище, но попытка окончилась неудачей. А в 1955-м вообще бросил учебу в восьмом классе и «учился жизни» помощником фрезеровщика на прославленном ленинградском заводе «Арсенал». Дальше – только самообразование, которое принесло ему неплохие плоды. Тягот жизни Бродский никогда не боялся, еще в ранней юности перепробовал кучу рабочих профессий. Одно время работал помощником прозектора в морге, а еще кочегаром, фотографом. Затем устроился в геолого-разведочную партию и в ходе одной экспедиции даже открыл небольшое месторождение урана на Дальнем Востоке. В то время его верной спутницей жизни становится литература.

«Мимо ристалищ, капищ / мимо храмов и баров, / мимо шикарных кладбищ, / мимо больших базаров, / мира и горя мимо, / мимо Мекки и Рима, / синим солнцем палимы, / Идут по земле пилигримы…» Это стихотворение 1958 года быстро стало культовым, превратилось в песню Е. Клячкина, ее распевала вся студенческая братия, даже не зная еще имени автора. В Ленинграде о Бродском заговорили в начале шестидесятых, когда он впервые выступил на поэтическом турнире в ДК имени Горького.

Вцепившись обеими руками в стойку микрофона и поднеся его вплотную к губам, картавя и покачивая головой в такт ритму стихов, Иосиф читал: «У каждого свой храм, / У каждого свой гроб…» Из публики в зале раздавались возмущенные крики: «При чем тут поэзия? Долой его!» И восторженные: «Бродский, давай еще!»

И он «давал».

Тогда же началось его тесное общение с поэтом Евгением Рейном, оказавшим на Бродского существенное влияние. Рейн привел начинающего собрата к Анне Ахматовой, которая стала его учителем.

У Ахматовой в Комарово под Ленинградом Бродский познакомился с Лидией Чуковской, а год спустя, во время поездки в Псков, с вдовой Мандельштама Надеждой Яковлевной. Обе они стали его защитницами и опекуншами. А еще – молодая художница Марина (Марианна) Басманова, с которой у 22-летнего поэта завязался бурный роман. Она родила ему сына, и именно ей под литерами «М.Б.» посвящены центральные произведения лирики Бродского. Роман этот, как, впрочем, и последующие любовные увлечения Иосифа Александровича, протекал непросто, с частыми ссорами.

Очень непросто складывались также литературная и человеческая судьба молодого дарования. Баратынский, Оден, Цветаева, а за ними – Кавафист и Фрост были его непререкаемыми кумирами. Замыкали «личный пантеон» поэта Рильке, Пастернак, Мандельштам и Ахматова. В их «компании» он чувствовал себя легко, непринужденно и отрешенно сторонился набивавшихся к нему в приятели модных литераторов, которые впоследствии обвиняли его в снобизме и высокомерии.

По правде говоря, Бродский смолоду был не без этого. Уж слишком цельной и бескомпромиссной натурой он был, слишком пестовал свой духовный аристократизм, граничивший с эгоцентризмом. Многих он раздражал пренебрежением к критическому мнению о собственной персоне. Столь же равнодушно относился Бродский к кипевшим вокруг идеологическим спорам. А они-то и поставили его под удар властей.

В 1963 году после выступления Н.С. Хрущева на пленуме ЦК КПСС среди молодежи началось искоренение «лежебок, нравственных калек и нытиков» (как величал их в докладе Никита Сергеевич). В числе первых мишенью преследований оказался Иосиф Бродский, которого к тому времени уже дважды задерживали правоохранительные органы: первый раз за самовольную публикацию в рукописном диссидентском журнале «Синтаксис», а второй – по доносу знакомого.

29 ноября того же года в газете «Вечерний Ленинград» появился фельетон «Литературный трутень», подписанный группой авторов. Они обвиняли Бродского в «паразитическом образе жизни», жонглируя выдуманными фактами о нем, приписывая ему чужие стихи и злонамеренно искажая его собственные. Так, первая строчка стихотворения «Люби проездом родину друзей» и последняя – «Жалей проездом родину чужую» были превращены в одну – «Люблю я родину чужую».

Фельетон послужил сигналом к травле и возможному аресту поэта. Перед ним захлопнулись двери редакций газет, журналов и издательств. Тем не менее, по словам Бродского, сильнее, чем клевета, преследования, последующий арест, суд и приговор, его потряс разрыв с Мариной. На тот тягостный период пришлась неудавшаяся попытка самоубийства. А затем, прямо в новогодние праздники, «Вечерний Ленинград» напечатал подборку «читательских» писем с требованием наказать «тунеядца Бродского». И 13 января 1964 года Иосифа Александровича арестовали по обвинению в тунеядстве, хотя его стихи регулярно печатались в детских журналах, а издательства заказывали ему переводы зарубежной поэзии.

В тюремной камере у Бродского случился первый приступ стенокардии, от которой он страдал всю последующую жизнь, и которая до срока свела его в могилу. Тогда же родилось знаковое стихотворение «Здравствуй, мое старение!», написанное в 33 года. А в 40, на воле, в принудительной эмиграции было написано еще одно – «Что сказать мне о жизни, / Что оказалась длинной?» Со своим роковым диагнозом поэт действительно не был уверен, что доживет до следующего дня рождения.

На первом судебном заседании постановили направить Бродского на психиатрическую экспертизу. В городской психиатрической больнице №2 поэта продержали три недели, применив к нему, как он вспоминал, пытку под ироничным названием «укрутка». «Глубокой ночью будили, погружали в ледяную ванну, заворачивали в мокрую простыню и помещали рядом с батареей. От жара простыня высыхала и врезалась в тело». Заключение экспертизы гласило: «В наличии психопатические черты характера, но трудоспособен. Поэтому могут быть применены меры административного порядка». После этого состоялось второе заседание суда.

О подробностях того позорного судилища мир узнал из переправленных на Запад стенографических записей московской журналистки Ф. Вигдоровой, которая присутствовала в зале суда. Абсурдность и грубость судьи Е. Савельевой поражают: «А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?» И так далее, в таком же роде… Несмотря на неопровержимо убедительные выступления адвоката защиты и свидетелей-экспертов, утверждавших, что переводы Бродского выполнены на высоком профессиональном уровне, он был приговорен к максимально возможному по Указу о тунеядстве сроку наказания – пяти годам принудительного труда в отдаленной местности.

Поэта этапировали под конвоем вместе с уголовниками в Коношский район Архангельской области и поселили в деревне Норинская.

Примечательно, что Иосиф Александрович всегда противился навязываемому ему зарубежными СМИ имиджу «жертвы режима» и «борца с советской властью», не любил рассказывать о лишениях и муках, перенесенных им в тюремной камере и в «психушке». Он заявлял: «Мне повезло во всех отношениях. Другим людям досталось гораздо больше, приходилось гораздо тяжелее, чем мне». Свою далекую ссылку поэт называл самым счастливым периодом жизни.

В ссылке Бродский изучал английскую поэзию, писал стихи и даже опубликовал два стихотворения в молодежной газете «Призыв».

А тем временем при активном участии Анны Ахматовой ширилась кампания за его освобождение. На протяжении полутора лет Ф. Вигдорова и Л. Чуковская неустанно рассылали ходатайства во все судебные и партийные инстанции, собирали в защиту поэта подписи наиболее видных деятелей литературы и искусства страны – Д. Шостаковича, К. Паустовского, А. Твардовского, С. Маршака и других.  За Бродского вступились многие известные западные писатели. «Хлопоты корифеев советской культуры никакого влияния на власть не оказали. Решающим было предупреждение «друга СССР» Жана-Поля Сартра, что на европейском форуме писателей советская делегация из-за «дела Бродского» может оказаться в «затруднительном положении». Таким образом, по прошествии полутора лет, в сентябре 1965 года, срок ссылки был сокращен до фактически отбытого, и поэт вернулся в Ленинград. Тогда же его спешно приняли в Групком переводчиков при Ленинградском отделении Союза писателей, что позволило избежать в дальнейшем новых обвинений в тунеядстве.

Бродский был арестован и отправлен в ссылку 22-летним талантливым дебютантом, а возвратился 25-летним сложившимся мастером. Оставаться на родине ему было суждено еще 7 лет. Наступила творческая зрелость, требовалось примкнуть к какому-то кругу, направлению. В марте 66-го скончалась Ахматова, и с ее уходом начал распадаться окружавший ее «волшебный хор» молодых поэтов. Бродский оказался в одиночестве, в профессиональной изоляции.

«Так мало нынче в Ленинграде греков, / да и вообще – вне Греции – их мало» - это строка из этапного стихотворения «Остановка в пустыне», которое дало название сборнику, вышедшему в Нью-Йорке в 1970 году. Рукопись была переправлена в издательство с дипломатической почтой, как и прочие произведения поэта, не увидевшие свет в России вплоть до начала горбачевской перестройки. За первым изданным на Западе сборником последовали «Конец прекрасной эпохи» и «Послание к Августе».

А дома – четыре разрозненных стихотворения в периодике 1966-67 годов, затем наступил период немоты. Рукопись книги стихов «Зимняя почта», сданная в издательство «Советский писатель»,  после многочисленных мытарств, с хвалебными отзывами рецензентов, была возвращена автору. (Увы, судьба книги решалась не в издательстве.)

Единственной доступной Бродскому областью поэтической деятельности остались переводы.

«Такого поэта в СССР не существует», - заявило в 1968 году советское посольство в Лондоне в ответ на направленное Бродскому приглашение принять участие в международном поэтическом фестивале. Между тем годы «публичной немоты» были наполнены интенсивным поэтическим трудом. Именно тогда, молодым и гонимым, упрямо отказывающимся драматизировать свое изгойство, поэт пишет, возможно, лучшие свои стихи.

Несмотря на усилия властей Бродского со второй половины 60-х все шире узнавали в Союзе и за рубежом.

На родине – нечастые полулегальные публичные  выступления, выступления на квартирах приятелей, многочисленные самиздатовские рукописные копии с искажениями и, наконец, популярнейшие бардовские песни А. Мирзояна и Е. Клячкина на ранние стихи Бродского. В Европе и США его произведения, в оригинале и в переводах, продолжали появляться как в журнальной периодике, так и отдельными изданиями. Он стал популярен у приезжавших к нам иностранных корреспондентов и славистов, давал интервью, получал приглашения читать лекции в западных университетах, не получая в ОВИРе разрешения на выезд.

Внешне жизнь поэта в те последние годы на родине складывалась, как ни странно, относительно спокойно, хотя под «колпаком» КГБ. В 1971 году не окончившего средней школы Иосифа Бродского избрали почетным членом Баварской академии изящных искусств. Это, наряду с публикациями поэта на Западе, окончательно переполнило чашу терпения властей. В мае 1972-го Иосифа Александровича вызвали в ОВИР и поставили перед выбором: либо немедленная эмиграция, либо снова психбольница, со всеми знакомыми ему мучениями и принудительным лечением…

Бродский, скрепя сердце, принял вынужденное решение об отъезде. Пытался его оттянуть сколько возможно, но власти хотели как можно быстрее избавиться от неугодного поэта. В начале июня, лишенный советского гражданства,  он по «израильской визе» вылетел из Ленинграда в Вену.

Перед отъездом Бродский отправил генеральному секретарю ЦК КПСС Л.И. Брежневу письмо, написанное кровью сердца и наиболее полно раскрывающее его духовный облик.

«Уважаемый Леонид Ильич, покидая Россию не по собственной воле…,  я хочу просить Вас дать мне возможность сохранить мое существование, мое присутствие в литературном процессе. Хотя бы – в качестве переводчика… Я принадлежу к русской культуре, я сознаю себя ее частью, слагаемым, и никакая перемена места на конечный результат повлиять не сможет…

Мне горько уезжать из России…всем, что имею за душой, я обязан ей… я никогда не чувствовал себя обиженным Отечеством. Не чувствую и сейчас. Ибо, переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом. Я верю, что вернусь. Поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге… Я прошу дать мне возможность и дальше существовать в русской литературе, на русской земле…

Иосиф Бродский, июнь 1972».

Из страны его пытались выдавить и раньше. Свидетельство тому в стихах: «Мне говорят, что нужно уезжать. / Да, да. Благодарю. Я собираюсь».

В Вене Бродского встречал американский издатель Карл Проффер, с которым он познакомился в Ленинграде еще в 1969-м. Из Вены Бродскому предстояло отправиться прямиком в Израиль. Неимоверными усилиями, о которых Бродский не имел понятия, Профферу (они стали близкими друзьями) удалось добиться для него, не имевшего даже въездной визы, возможности начать работать в США, да не где-нибудь, а в Мичиганском университете.

На протяжении 24 последующих лет Иосиф Александрович с перерывами будет успешно преподавать в шести американских и британских университетах историю русской литературы, русскую и мировую поэзию, теорию стиха.

Он почти в совершенстве овладел английским. Выступал с лекциями и чтением стихов на различных международных литературных фестивалях и форумах, в крупнейших библиотеках и университетах США, Канады, Великобритании, Франции, Швеции, Италии.

Там, в Италии, его сердце покорила Венеция, сказочный город на воде. На него он перенес свою любовь к Ленинграду. Главным же делом эмигрантской жизни Бродского оставалось плодотворное поэтическое творчество, исполненное новыми, общечеловеческими культурными темами и мотивами.

Стихи на русском, написанные за границей в период 1972-76-го годов, поэт собрал в знаковом сборнике «Часть речи».

С момента приезда Бродского на Запад его стихи регулярно печатались на страницах изданий русской эмиграции. Переводы произведений поэта публиковались в журналах США, Англии, а в 1973 году вышел том избранных переводов поэзии Бродского. В последующие годы наряду с новыми поэтическими сборниками появились три книги его ярких эссе, большая часть которых написана по-английски.

Именно они прославили имя Бродского в мире.

Бродский достаточно легко вписался в контекст западной культуры, но ни материальное, ни духовное благополучие  не исключало глубокого трагизма его человеческого существования, его судьбы.

Родители Иосифа Александровича двенадцать раз подавали заявление с просьбой разрешить им увидеться с сыном. Но даже после того, как поэт перенес в 1978 году операцию на открытом сердце и остро нуждался в уходе, родителям было отказано в выездной визе. Сына они больше не увидели. Мать Бродского умерла в 1983 году, следом за ней через полгода – отец. Оба раза Бродскому не позволили приехать на похороны.

Свою боль и тоску он носил в себе, редко делился сокровенным даже с близкими друзьями. Дружил с русскими эмигрантами, в том числе со знаменитым танцовщиком М. Барышниковым, в 1977 году принял американское гражданство и окончательно перебрался в Нью-Йорк, где чувствовал себя вполне комфортно, войдя на паях с Барышниковым в совладельцы популярного ресторана «Русский самовар». В ресторан поэт вложил часть средств от Нобелевской премии, присужденной ему в 1987 году. Она принесла Бродскому относительную финансовую независимость, позволив оказывать денежную помощь нуждающимся собратьям по перу.

С другой стороны, Бродский открыто враждебно относился к сверхпопулярным в СССР поэтам-западникам – Евтушенко, Вознесенскому, Рождественскому, Ахмадулиной, что, однако, не мешало ему обращаться за помощью к удивительно пробивному Евтушенко.

В своем высокомерном отношении к насущным нуждам  товарищей по литературному цеху, кто, как и он, вынужденно эмигрировали из страны, он порой даже не отдавал себе отчета. Так, однажды написал по просьбе издательства рецензию на новый роман Василия Аксенова, который считался его другом, и дал в ней резко негативную оценку роману. Это задержало публикацию книги на несколько лет.

За огромный талант ему прощалось многое.

Феномен заключался еще и в том, что, прославившись в эмиграции как русскоговорящий поэт и драматург, Бродский сумел со временем стать также и выдающимся англоязычным поэтом и эссеистом. При этом он не считал себя двуязычным поэтом и утверждал, что «когда пишет стихи по-английски – это, скорее, игра…»

В зрелые годы Бродский свел свою самоидентификацию к четкой формуле: «Я – еврей, русский поэт и американский гражданин».

В 1987 году 47-летнему поэту была присуждена Нобелевская премия по литературе «за всеобъемлющее творчество, проникнутое ясностью мысли и поэтической интенсивностью». Это событие совпало с началом перестройки в Советском Союзе, которая открыла произведениям Бродского дорогу на родину.

Его неоднократно звали приехать в Россию (там уже вышло четырехтомное собрание сочинений Бродского), но он все время медлил, боясь внимания прессы и публичности, говорил: «Лучшая часть меня уже там – мои стихи».

Еще одним прекрасным «произведением» Бродского стала любимая дочь Анна. В 1990-м поэт женился на своей студентке из аристократического итальянского рода с русскими корнями по материнской линии, Марии Соццани. А через три года у них родилась дочь. Увы, видеть, как она растет, Иосифу Александровичу из-за больного сердца было не суждено. Заядлый курильщик, он перенес четыре кардиооперации, но курить так и не бросил. Врачам, советовавшим ему отказаться от этой пагубной привычки, ответил: «Жизнь замечательна именно потому, что гарантий нет, никаких и никогда».

Размах его творческой и общественной деятельности в последние годы жизни впечатляет. Он делил время между уютной нью-йоркской квартирой и университетским городком в штате Массачусетс, где в перерывах между семинарами и лекциями продолжал отделывать стихи переводы, эссе. В 90-е вышли четыре  книги новых  стихов. Его перу принадлежат десятки статей, предисловий, рецензий. Американская писательница и близкий друг Бродского С. Зонтаг отмечала: «… он рассматривал свое изгнание как возможность стать не только русским, но и всемирным поэтом…»

Незадолго до смерти Иосиф Александрович загорелся идеей основать в Риме Русскую академию, в которой могли бы учиться и работать писатели, ученые и художники из России. Идея была реализована уже после смерти поэта.

Субботним вечером 27 января 1996 года Бродский собрал в портфель рукописи и книги, готовясь утром отправиться в массачусетский Саут-Хэдли к началу весеннего семестра. Пожелал жене спокойной ночи, сказав, что хочет поработать, и поднялся обратно в кабинет. Утром на полу кабинета Мария и обнаружила его. На письменном столе рядом с очками лежала раскрытая книга.

Причиной смерти стала остановка сердца вследствие внезапного инфаркта. Иосиф Александрович скончался, не дожив четырех месяцев до своего 56-летия. 2 февраля состоялось временное захоронение тела в склепе на кладбище при храме Святой Троицы на берегу Гудзона. Там останки поэта хранились больше года, пока решался вопрос о месте его окончательного упокоения.

В марте в епископальном соборе Святого Иоанна Богослова на Манхэттене прошла поминальная служба. Речей не было. Только стихи. Их читали друзья, коллеги, почитатели таланта Бродского.

Депутат Государственной думы Г. Старовойтова прислала вдове телеграмму с предложением похоронить Бродского в Петербурге на Васильевском острове, но это предложение было отклонено. По словам Марии, «идею о похоронах Бродского в Венеции высказал один из его друзей. Это город, который, не считая Санкт-Петербурга, Иосиф любил больше всего. Кроме того… Италия  - моя страна, поэтому лучше, чтобы мой муж там и был похоронен…»

Многолетние друзья поэта договорились с властями Венеции о приобретении места на старинном кладбище на острове Сан-Микеле. 21 июня 1997 года состоялось перезахоронение Иосифа Бродского на кладбище Сан-Микеле. Поскольку Бродский не был крещен в православии, его похоронили в протестантской части кладбища. На могиле установили надгробный памятник работы художника В. Радунского. На оборотной стороне памятника высечена надпись по латыни: «Со смертью не все кончается».