СЕРГЕЙ МАСАЧИХИН

Сухарь


Утро светится беззаботным, июльским теплом. Роса тут и там сверкает бриллиантовыми отблесками, отражая лучи летнего, ласкового солнышка. Все было прекрасно, если бы не война.

Вот уже три года война тяжелой поступью идет по стране и пока не видно её окончания.

Совсем недавно, четыре месяца назад, из села прогнали немцев. За время оккупации они вырубили сады, которых когда-то было немало – боялись партизан, доставлявших армии немало хлопот, угнали скот, а уходя, сожгли много домов, от которых остались только обгорелые, покрытые копотью трубы.

От нашего, некогда большого подворья, остался только сарай. В нем мне, матери и брату пришлось доживать зиму. Мы как смогли утеплили его, обложили соломой, старым навозом, прочим хламом, даже снегом и выжили.

А потом… Потом пришла похоронка.

Отца убили под Курском, совсем рядом с домом. Он был танкистом.

Когда прислали похоронку, мать сникла, почернела, ни слезинки не вышло из ее глаз, а затем она просто высохла, сгорела, как летняя трава под палящим солнцем.

Похоронить помогли соседки…

В сарае теперь пусто. Братишка убежал на фронт мстить за папу и маму. Где он сейчас, что с ним – не знаю, а я еще мал, мне всего восемь.

В последнее время я голодаю – из еды нет ничего.

Первое время, после смерти мамы, меня подкармливала соседка, давая по несколько картошин в день. Иногда давала и хлеба, но потом, всплакнув, перестала кормить. У нее своих пятеро – мал мала меньше, а продуктов почти нет – что не забрали немцы, то отдали фронту.

Еще несколько дней бегал к ее дому. Она не прогоняла, но и ничего не давала, только плакала и гладила по голове.

Только тогда я понял, что такое мама и папа. Только тогда полностью осознал, что такое война. Кто бы знал, как я возненавидел фашистов. До сих пор, в моем понимании, фашизм самое плохое на свете. Фашисты отняли у меня всё самое дорогое и любимое. Ничего не оставили, ничего…

Утро прекрасное, но мне не до него. Голод поджимает живот, который до того пуст, что кажется: ударь по нему и он – загремит, как барабан. В нем что-то урчит и передергивается острой болью, наверное, это кишки борются за полученные от дяди Васи хлебные крошки.        

Дядя Вася распределяет по карточкам хлеб и разрешает детишкам собирать крошки, которые остаются после резки. В магазине у него всегда две очереди – детская и взрослая. Самый плохой момент любого дня – когда кончается хлеб. Взрослые тогда уходят, опустив головы. Многим из них на работу. Надо трудиться. Надо помогать фронту. Надо терпеть и они, а это в основном женщины, терпят, работают из последних сил, отдают последнее, чтобы пришла победа.

Она будет – Победа, будет, но… когда?..

А есть хочется. Причем хочется постоянно. Голову сверлит только одна мысль: «Где бы хоть что-то перехватить?» Крошками не насытишься, а только растравишь постоянный аппетит. Крошек надо много, чтобы утолить голод.

«Эх, была бы жива мама! Был бы жив отец!..»

Три дня назад стащил у куркулей, которые приторговывают у магазина, несколько картошин. Поймали и побили. Били сильно и злобно. Били так, что до сих пор болят тощие ребра. И никто не заступился… Неужели люди не понимают, что такое голод? Им что, жалко нескольких картошин? Ведь вон у них сколько, продают даже!..   

Кружится голова. Это от голода, а поесть негде. Воровать теперь боюсь – страшно, вдруг опять поймают, тогда вообще убьют.

Время приближается к обеду. Слово-то какое – обед. Раньше, когда не было войны, когда отец и мать жили дома, когда в семье был лад и порядок я не придавал значения этому слову. Я знал, что дома всегда есть наваристые щи, каша, чай или компот, что всегда есть хлеб.

Как я жалею, что отказывался тогда от еды и торопился на улицу. На улице всегда было интересно, играли в «чапаевцев», в салочки, в прятки, и не было хлопот о еде.

Мама часто пекла вкуснющие рогульки или рыбник из той рыбы, что приносил с рыбалки отец. А хлеб у нее получался душистый, с хрустящей, зажаристой корочкой. Я до сих пор помню его запах и вкус.

Слюни текут изо рта, и нет сил их остановить. Подумать бы о другом, но о чем ни думай, мысли вновь возвращаются к еде.

Хлеб есть хлеб! Еда есть еда! Это святое! Я всю жизнь, если выживу, буду поклоняться хлебу, потому что хлеб есть жизнь.

Лежу на старом, измученном непогодами бревне. Когда-то здесь была большая куча бревен. Их заготавливал отец, чтобы поставить новую времянку. Осталось только одно, остальные пошли на дрова – времянка теперь не нужна, да и строить ее некому, отца убили.


Солнышко ласкает, пригревает, но мне холодно. Глаза закрыты, кажется, нет сил их открыть. Ничего не хочется, только есть…

– Слышь, малый! Что с тобой? – Кто-то теребит за потрепанную одежонку, стараясь разбудить.

«Ой! Это же дед Панкрат!..»

Он тоже весь истощен: под глазами страшные, черные круги, волосы растрепаны, согнутый, как вопросительный знак и даже сквозь рубашку виднеются выступающие ребра.

Я не люблю деда Панкрата, я его боюсь. Он сторожит поле, на котором в этом году посеяли рожь, и не дает сорвать ни одного молочного колоска.

– Что ты, хлопчик? Ну-ка, вставай! – Тянет за рукав. – Ты что это удумал? А?

Тянет, а сил у него тоже нет, но все равно заставляет подняться.

Поднимаюсь, и в голове все переворачивается.

«Ох, как плохо. Полежать бы сейчас. Не мешал бы ты, дед Панкрат».

Панкрат минуту смотрит в лицо, а затем лезет за пазуху и, с огромным сожалением, достает завернутый в тряпицу сухарь.

Сухарь огромный. Наверное, из середины каравая.

– На, милый, съешь. Только ты сразу его не глотай, пососи, как конфетку. Сытнее будет.

Ручонки тянутся к хлебу, тянутся к жизни. Они у меня действительно ручонки, тонкие, как соломинка. А дед Панкрат смотрит ласково, как никогда. У меня нет сил откусить и внимаю его совету.

Сухарь сладкий, ароматный, вкусный. Как он хорош!..

– А ты-то как, дедушка?

– Что я. Я свое отжил. Это тебе надо жить, а ты еще и не начинал. – С грустью в голосе произносит он и поднимается. – Пойду я.

Смотрю ему в след. Пока вижу, провожаю согнутую спину и еще не знаю, что мой взгляд провожает его в последний путь…



Дед Панкрат умер в тот же день возле поля. Он так и не сорвал ни одного колоска. Не покривил душой старый человек.

Всё для фронта! Всё для победы!..

Вечером меня отвезли в детский дом…



Война давно закончилась. У меня дети, внуки, есть даже правнук, и иногда, глядя на них, вспоминаю старого Панкрата. Если бы не он…

Я понимаю, что в тот день, на бревне, я умирал, но дед Панкрат, своей жизнью, как солдат телом, закрыл амбразуру смерти и дал возможность жить другому – мне.

Слезы на глазах…. Если б не тот сухарь…

Пусть земля тебе будет пухом, дед Панкрат…