ОЛЕГ ИВАНОВ

Из цикла «Алешкины рассказы»

Нашествие

Июнь сорок первого года выдался в Семилуках жарким и пыльным. Духота не предвещала ничего хорошего. Десятилетний Алешка тоже изнывал от жары и безделья, только частые походы со стайкой ровесников на Дон скрашивали его скуку, да помощь матери, которая впервые (и, как оказалось, в последний раз в жизни) устроилась на работу директором заводского клуба. Помощь его состояла в том, что он с братом Женькой повсечасно был на глазах у матери, чем очень ее успокаивал.

А вечером в клубе шло кино. Мать стояла на контроле, а Алешка с братом ей добросовестно «помогали», чем вызывали неприкрытую зависть всех семилукских пацанов. Алешка уже восемь раз смотрел «Светлый путь» наизусть знал всего «Чапаева». А что касается «Острова сокровищ», то просмотра в десятый или одиннадцатый раз его брат Женька заявил, что мечтает стать моряком.

Фильмы захватывали Алешку, он ни о чем не мечтал, кино же любил до самозабвения, как многие мальчишки той поры. Завтра же, в воскресение 22 июня, они собирались идти на «Дачу». «Дача» - это что-то вроде филиала заводского клуба, только на природе.

Алешка и Женька с большой охотой помогали матери, т.к. подобные мероприятия проходили не часто, были связаны с большим количеством всяческих закусок и спиртного, а вечно голодные братья Завалишины в большом количестве буквально «истребляли» колбасу и всяческие закуски, оставшиеся на столах после пиршества.

Вот и сейчас, жарким вечером, они возвращались из клуба и сопровождали мать, неся полные корзины чего-то остро и вкусно пахнущего, купленного к завтрашнему торжеству. Женька, которого заводские парни тайком от матери угощали папиросами и выпивкой, втайне мечтал продолжить знакомство с «запретными плодами».

Алешка, младший из братьев, ни о чем конкретно не мечтал. Все его желания сводились к одному – нажраться от пуза…и баста!

Нам, живущим в век всевозможных диет и всеобщего похудания, трудно понять желания мальчишки 30-х годов прошлого века. Как автор, даю пояснения - «голодовка» в нашем понимании – это лечение голодом.

В понимании людей 30-х годов, «голодовка» - когда люди умирают от элементарного голода, едят кору с деревьев или варят похлебку из лебеды. Сейчас это кажется экзотикой, тогда же было повседневной реальностью. Но… возвратимся к нашему повествованию.

Засыпая в своих постелях, брать (каждый на свой лад) желали, чтоб скорей наступил завтрашний день.

Утро 22 июня было радостным и солнечным, Алешка уже успел сбегать на Дон искупаться. И с еще мокрой от купания головой все вертелся вокруг матери, всячески подгоняя ее. С другого бока его поддерживал старший брат и словами: «Ну, что же ты так долго, ма?» -  по-своему торопил ее. Наконец все было собрано, упаковано и готово. Ребята взвалили на себя корзины, и все втроем пошли в сторону «Дачи».

Веселье было в самом разгаре. Один за другим произносились тосты за здоровье передовиков, звучали здравицы в честь «дорогого и любимого» товарища Сталина! Сам товарищ Сталин взирал на всех собравшихся с фотографий, которыми были заклеены все стены.

Алешке было плевать на дорогого вождя и учителя товарища Сталина, он напал на целую тарелку краковской колбасы и с аппетитом поглощал ее, стараясь в это время не смотреть на мать, которая через столы посылала в его адрес пламенные взоры, как бы говорящие: «Пореже, сукин сын! Что ж вы меня позорите-то! Все! Больше никогда не возьму вас с собой!»

Алешка отвернулся и продолжал упражняться с краковской. Мать оставила бесполезные попытки усовестить младшего сына, и все свое внимание переключила на Женьку. Женька пропал!

А Женьку в это самое время «выворачивало наизнанку» в туалете. Видно, курево и опивки из чужих стаканов давали о себе знать. Здесь, на полу в туалете, его и нашла мать, обессиленного и уже ничего не хотящего. Хотящего только одного – добраться до вожделенной постели. Причитая и выговаривая ему, мать умыла его и стала приводить в чувство. Из туалета они вышли в тот самый момент, когда на пороге появился запыхавшийся рыжий парень.

«ВОЙНА!!!», - стоя на пороге, объявил он. – Война с немцами! Только что объявили»

И видя, что его сообщение еще не дошло до сознания каждого, как в бреду, повторял одно – «Да война же, война!»

Его усадили, дали напиться воды, откуда-то появился репродуктор. Там уже вовсю шел разговор о предстоящей войне.

Вдруг встал товарищ главный инженер и начал что-то говорить. Алешка ничего из речи не понял, понял одно – «… товарищ Сталин им еще покажет! Завтра же возьмем Берлин и будем пировать назло Гитлерам».

Но по сдержанным и сразу как-то потупившимся взглядам собравшихся понял – врет товарищ главный инженер. А уж когда полупьяные бабы вдруг заголосили и запричитали – понял, что случилось что-то ужасно нехорошее.

Собравшиеся мужики как-то сразу присмирели, посерьезнели, мгновенно протрезвели и стали подниматься и выходить один за одним. От прежнего задора и веселья не осталось и следа.

«Да, вот уж не думал, что еще повоюем,- сказал стоящий рядом дедушка, казак Трофимыч. Немец - он воин сурьезный. Много кровушки прольем, пока этих гостей выпроводим. Так-то, брат-Алеха!»

«Война» - постоянно вертелось в голове у Алешки, пока они шли домой. – А как это – война?»

Он часто играл с пацанами в войну во дворе, был избран «пожизненным» Чапаевым. Он мечтал, как взрослые улыбаются, глядя, как они идут в атаку. Или отражают «психическую атаку», организованную ребятами из соседнего дома. Но тут было что-то посерьезнее, масштабнее…

Он вдруг стал замечать, как часто мать стала припадать к отцовой груди, глаза ее наполнялись влагой.

Отец в ответ только молчал и хмурился, обнимая ее. Как мать всякий раз вздрагивала при слове «мобилизация», как постепенно пустели их дворы – кто уходил на фронт, кто отправлялся в далекие края, которые назывались «эвакуация». А радио каждый день приносило новые известия, одно тревожней другого.



Оккупация


Не сумев сходу, «с накату», взять Москву, немцы изменили тактику и попробовали зайти с тыла, а заодно перерезать русским «шланг с нефтью» - реку Волгу. Что «немец» наступает, Алешка понял и по другим признакам. Он часто стоял на пыльной обочине, а мимо все шли и шли солдаты – поротно, побатальонно, в новеньких гимнастерках, в скрипучих ремнях. Потом к солдатским рядам присоединилась техника. Все это двигалось к переправе, к Дону, к Воронежу.

Но в последние дни стройные колонны войск сменили отдельные группы солдат, по - двое, по – трое, бегущие мимо к Дону. Спрашивали, кто попить, кто дорогу к переправе, голодные, грязные, в почерневших бинтах, с запекшейся кровью на губах, несшие на себе неясный запах беды. Эти уже были без скрипучих ремней, кто в одних кальсонах, кто поддерживал прострелянную руку на весу, кто босиком и по пояс голый. Все бежали в одном направлении – к Дону.

Да и гул орудий и разрывов становился все слышнее и отчетливее. Алешка уже научился распознавать, где бьют наши орудия, а где «ухают» немцы; где строчит немецкий «эрликон», а где – наш «максим».

Наконец дорога совсем опустела и навалилась какая-то неестественная тишина. Недоброй была эта тишина, грозной. И Алешка впервые пожалел, что они всей семьей так и не успели эвакуироваться.

Но на удивление, два дня прошли спокойно, только самолеты-разведчики нарушали тишину, да тошнотворно нала где-то высоко в небе немецкая «рама».

Опустевший городок как бы затаился. Все чего-то ждали. Вот в этой-то гнетущей тишине и произошло событие, ознаменовавшее начало оккупации.

За время войны Алешка привык к самолетам, пролетавшим над их городом. За это время Семилуки два или три раза бомбили. Но главный свой удар немецкая авиация сосредоточила на донской переправе, да на упорно дерущемся гарнизоне города Воронежа, никак не сдававшемся (и к его чести – никогда не сдавшегося!)

Жилые разбитые кварталы Воронежа были видны на горизонте, были видны дымы разрывов и слышны с опозданием в 3-4 звуки разрывающихся бомб и снарядов.

Так вот, Алешка к самолетам привык и уже не боялся их – ни тяжелых бомбардировщиков, идущих бомбить донскую переправу, ни юрких «фоке-вульфов», ни мессерсшмидтов, ни советских штурмовиков… То же самое можно было сказать и о Женьке, только сюда еще примешивалась бравада – Женька был на 2 года старше и всем своим видом как бы говорил – «…не бойся, салага, прорвемся!». Да и немецкие летчики считали, что расходовать бомбозапас на такой незначительный объект, как Семилуки – напрасная трата времени.

События того утра Алешка помнит до сих пор, хотя минуло уже 60 лет.

Все утро Женька куда-то торопился, даже от чая отказался, сославшись на недосуг. Что натолкнуло Алешку на подобный вывод – трудно сказать… Может, то подхалимство, с которым он усердно рвался помогать матери; может постоянно Женькино подглядывание на часы; может, Женькины приятели, упорно звавшие его на улицу?

Трудно сказать, но было видно, что «Суслик» (домашняя кличка Женьки) куда-то тайно торопился, несмотря на неоднократные запреты матери далеко отходить от подъезда.

«Ты что, куда-то собираешься?» - тихонько поинтересовался Алешка. Ответом был братов кулак, молча поднесенный к самому носу Алешки. Алешка брата не боялся, стычки между ними бывали и раньше. Но 2 года разницы между ними были солидным аргументом, так что он с достаточным почтением относился к Женьке, как к старшему брату.

Вздохнув, Алешка отправился по своим делам. А Женька, возглавлявший компанию таких же отпетых молодцов, незаметно канул со двора, направляясь в сторону недавно разбомбленной городской библиотеки.

Она была в километре от их дома, совсем недалеко.

«Зачем ему книжки? – размышлял Алешка. – Его и учебники с трудом заставляли читать». Вскоре он совсем забыл про Суслика, занявшись какими-то своими делами.

Женька со своей «гоп-компанией» подошел к разбомбленной (или, как говорили, подражая взрослым, - «разбитой») библиотеке и стали отыскивать наименее обгорелые книги.

Неожиданно из-за деревьев вынырнул самолет и полетел в сторону, где столпилась группа ребят.

«Женька, а вдруг это «фокер»?  - предостерег кто-то из его компании.

Но Женька уже взгромоздился на кучу битого кирпича и оттуда приветственно махал рукой пилоту.

Самолет дважды пролетел над ними, на крыльях явственно были видны красные звезды. Уже не один Женька, а почти вся компания ребят взобралась на груду битого щебня, размахивая руками.

В ответ от днища самолета, где у него располагались крупнокалиберные пулеметы, вдруг стали отделяться красно-белые огоньки. Потом за ревом самолета послышалось стрекотание выстрелов. Испуганные мальчишки пытались спрятаться за кучи хлама и битого кирпича, но было поздно… два почти напополам разорванных очередями детских тела лежали в пыли. Одно из них было настолько изуродовано пулями, что бесформенной кровавой массой лежало поблизости.

«Серега Шерстяных», - успело мелькнуть в голове Женьки. Он кубарем скатился вниз. Одна мысль застряла у него в мозгу: «Как же так? Он же наш! Он же не мог не видеть…?»

Только сейчас он почувствовал боль в спине. Поднеся к ней руку, он тотчас отдернул ее – она вся была в крови. Пули отстрелили ему пол-зада, снеся напрочь правую ягодицу. От страха и вида крови его стала бить нервная дрожь. Оставляя кровавый след на пыльной дороге, Женька пополз в сторону дома. Помочь ему было некому, все оставшиеся в живых ребята разбежались. Проползая мимо тела Сереги Шерстяных, он не удержался и посмотрел на распластанный труп своего друга. Его вырвало.

А навстречу уже бежали матери, на ходу причитая. Кто-то заорал диким голосом.

Остальное Женька плохо помнит. То ли от потери крови, то ли от пережитого волнения и страха сладостная духота переполнила его, он еще раз, как утопающий, судорожно хлебнул воздуха, вскрикнул и потерял сознание.


Исход


Тишина в Семилуках. Ах, какая тишина… Гнетущая, вязкая, многообещающая…

Алешка стоял у дома и наблюдал, как в стороне железнодорожных путей двое солдат-новобранцев пытались вкатить на железнодорожную платформу зеленый мотоцикл.

Власть в городе еще формально принадлежала военному комиссару, а фактически только эти два новобранца – это все, что напоминало о городской власти. А так, все только и говорили, что «… немец уже в Латном, с часу на час будет здесь». Алешка постоянно твердил про себя слова клятвы, которую он дал матери, - «от подъезда – ни на шаг!»

Неожиданно, как бы из ничего, вдруг возникла стрельба. Казалось, будто десяток пастухов одновременно защелкали своими бичами.

Один из солдатиков-новобранцев вдруг как-то дернулся и свалился с платформы на землю, где и остался лежать неподвижно. Второй сделал попытку убежать, но, пробежав пару метров, как-то неловко, боком завалился на землю и затих неподвижно.

Алешка, как зачарованный, наблюдал за происходящим, когда вдруг из глубины подъезда вылетела мать. Пребольно схватив его за ухо, она бегом потащила его за дом, в сторону сараев и погребов.  Пинком, которого Алешка никак не ожидал от слабой женщины, мать буквально вбила его внутрь сарая, затем заставила опуститься в погреб.

Здесь уже были все Ивановы, Завалишины, Камынины – в общем, вся родня. Вид у всех был испуганный, растерянный. Да еще раненый Женька вдруг вздумал рассказать историю, как в Латном, вот так же целая семья сидела в погребе, а пришедшие немцы швырнули туда связку гранат – на предмет «выкуривания раненых красноармейцев». Так всю семью и накрыло. Женьке тут же, в темноте, влепили звонкую оплеуху. После этого рассказа каждый стал искать укрытие понадежней. Мать грозно цыкнула на Суслика и, поднеся палец к губам, заставила всех прислушаться.

Сначала только было слышно, как щелкает догорающий фитиль свечки. Потом раздался дробный звук, будто кавалерия шла поверху. Потом все стихло вновь. Сверху раздалась незнакомая лающая речь, творило погреба отворилось, и в образовавшийся проем показалась голова в каске.

«Век! Век!» - скомандовала голова по-немецки, и все стали боязливо подниматься наверх, - не то, что бы поняли перевод, а скорее ориентируясь по жесту немца.

Когда Алешка поднялся наверх, то увидел следующую картину: наверху погреба стоял немецкий танк. Он, как игрушку, сдвинул их хлипкий курятник. Как он не провалился их погреб? Бог его знает. По двору расхаживали молодцы в черных комбинезонах, судя по всему – танкисты. Среди них мелькали рыжие парни в форме немецких пехотинцев; потные, загорелые, в темно-зеленых френчах с закатанными рукавами и с автоматами наперевес. Их вещи, нетронутые, стояли аккуратно сдвинутые в уголочке. Алешка удивился – он столько слышал рассказов, где немцы выставлялись грабителями и ворами, которые ни перед чем не останавливались, лишь бы поживиться чужим. А тут – на тебе…? Странно…

Востроносый маленький немец в форме фельдфебеля вдруг на чистом русском языке стал объяснять присутствующим, что войска вермахта принесли им свободу от большевистской заразы и кремлевских жидов, и, если у населения есть претензии к германскому командованию, то их внимательно выслушают во вновь созданной комендатуре. Второй немец, тот, что повыше, что-то залопотал быстро по-немецки.

Маленький фельдфебель вновь стал переводить. «Немецкое командование ждет, что сразу будет избран городской староста и будет составлен список жидов и коммунистов, укрывшихся в городе».

Собравшиеся горожане только пожимали плечами, разводили руками.

«По-моему, они просто боятся», - подумал Алешка.

Во дворе немецкие танкисты ловили и тут же ощипывали кур. длинный сухопарый немец в мундире подошел к фельдфебелю и что-то прошептал ему на ухо. Фельдфебель слушал его, согласно кивая. Потом обратился к жильцам дома: «Господа, немецкое командование предлагает вам покинуть этот дом и разместиться временно в сараях. Здесь, в этом доме, опять же временно, будут располагаться казармы танковой дивизии «Мертвая голова». Заранее приносим вам свои извинения!»

Мать молча стала паковать их скудные вещи. Алешка помогал ей. Суслик, весь в бинтах, полусидел на диване и бесцеремонно разглядывал немца, который варил бульон у них на плите. День клонился к закату, и на завтра обещала быть хорошая погода.

«Кому она нужна, эта самая хорошая погода», - думал Алешка, собирая и пакуя вещи, - если на свете творятся такие безобразия».

«Так вот она какая, эта самая – взрослая война», - продолжал думать Алешка, пакуя вещи. Значит, война – это, когда тебя в одночасье могут вышвырнуть из твоего дома; война – это два разворочанных детских трупа на пыльной дороге, это два ни в чем не повинных солдата, просто так застреленных на железнодорожных путях и лежащие там до сих пор, никем не убранные. Война – это когда все время страшно, когда запросто можно сгинуть в этом водовороте. И повинен в этом будет не страшный дядька со звериным оскалом и винтовкой наперевес (как рисовали немецких оккупантов на плакатах довоенной поры), а простой усатенький фельдфебель, вроде давешнего, там, у дома. Или повинен в этом будет невзрачный, плюгавый солдат, вроде того, что сейчас варит бульон на их плите. И потом – это не проходящее чувство страха, как перед поркой, когда тебя еще не бьют, но тебе уже заранее страшно и больно. Страшно не за себя – страшно за маму, за раненого братишку, все время очень страшно».

Из состояния задумчивости его вывели знакомые слова, но никогда ранее в их доме не произносимые. Женька, лежащий с перебинтованной задницей, вслух учил немца русским матерным словам и непристойностям. Немец довольно улыбался, угощая Женьку шоколадом.

«Ну как, закончил?» - обратилась мать к Женьке, как бы не замечая немца, стоящего рядом. – Давай-ка мы тебя перенесем на новое место жительства». Они вдвоем подхватили его жалкое худое, все в бинтах, воняющее какой- то медицинской гадостью тело и понесли его в сарай, через опустевший двор.

Так начиналась их первая ночь в оккупации.

И таких ночей еще будет очень-очень много, много дней страха и крови, бомбежек и артобстрелов, этой новой для Алешки военной жизни.